Проста ли дорога к себе и храму?

Уже само название новой книги казахстанского автора из Северного Приишимья — «Иисус Изумлённый» — способно вызвать легкое потрясение даже у самого закалённого безбожника и глубокий депрессивный стресс у истинно верующего. Причём оба, едва оправившись от первых впечатлений, могут взыскать с поэта; по самому большому счёту за чрезмерно вольно-запанибратское обращение с Тем, на Кого от века положено смотреть только снизу вверх.

Но вглядимся в позицию Колина пристальнее и тогда увидим, что он ведь не тщится схватить Бога за бороду. Тем не менее Спасителя Мира ставит как можно ближе не к землянам эры сотворения Священного Писания, а к людям нашего времени, греховнее коих ещё никогда не было в подлунном мире. Но изумлённый Всевышний у Колина, как и в Библии, чрезвычайно терпелив, выдержан, спокойно-мудр и не торопится вторично спасать мир, сполна охваченный нешуточными трагедиями на всех его широтах.

Но почему? — как бы вопрошает пытливый поэт.

И следом, подумав, отвечает себе и нам: а всё потому, что вдоволь наизумлявшись и после чего даже зло прогневавшись, Господь всё-таки не теряет веры в людей.

Доказательствами тому почти все 15 поэтических циклов, составивших книгу. Это и «Хмельная судьба», и «Наваждение», и «Год Дракона», «И Русь хрущёвская», и «Упрёк», и «Соломенные нити», и «Синие розы»…

С именем Божьим в сердце и на устах поэт взывает к людской памяти, совести и чести, пытается охватить зорким глазом и отлить в звучные, нередко саркастические строки самые разноценные, но точные приметы нашего крайне противоречивого Бытия, уголовно-лагерного тоже.

Есть в сборнике и ретроспективный огляд в далёкое российско-казахстанское прошлое («Пугачёв») и ещё более дальнее древнегреческое («Похищение Елены»). Впрочем, Елену, «прекраснейшую из женщин Эллады, дочь Леды и Зевса», вообще не следовало бы Колину тревожить — стихотворение о её похищении вышло уведомительно-квёлым, сумбурным, с нелепо-пародийным резюме: «А знаменитая Троянская война / — Так это счастье наше, не вина». Такие псевдопафосные полуфабрикаты при желании можно выделывать километрами.

Зато хрестоматийно известную личность Пугачёва автор высмотрел из глубины времени не в аспекте официальных учебников эпохи Сталина — Маленкова — Хрущёва — Брежнева, и не в канве сочувственных лжеисторических романов, поэм и песен о нём, а таким, каким видели, знали и оценивали это взбесившееся чудовище предельно правдолюбивые Державин, Суворов, Карамзин, Пушкин, Костомаров, Ключевский, Соловьёв, Гумилёв младший, Снегин:

«На запястьях железные кольца, / Ржа грызёт моё белое / тело. / Ох! Как, братцы, на волюшку хотца! / Закрутил бы я новое дело. / Снова б резал булатом калёным, / И сквозь сжатые зубы со стоном: / — Русь, прости, / Я мало повесил». Есть в новой книге и ритуально-обязательные для любого пишущего стихи обращения к «солнцу русской поэзии» — так называл Жуковский Пушкина в скорбный день его безвременной кончины.

Словом, тематически и па содержанию. сборник не «беден, свободен от салонных и цензурных условностей! Поэтому-то и молитва у поэта вовсе не коленопреклонная; это не рабская мольба (по Вольтеру, религия — вздох угнетённой твари), а мотивированная просьба трезво и, довольно иронично, мыслящих людей, мужественно выдержавших испытания «свинцовыми мерзостями жизни» (Горький) и не разуверившимися в её прелестях: «Помоги нам, Святый Боже, / Под крыло Своё возьми. / И святые были тоже / В прошлом грешными / людьми».

Меньше всего в лирико-романтических или же актуальных политизированно-бытовых стихах Колина догматической религиозности. Сказания, легенды, были, мифы, заповеди Священного Писания для него не только источник и опора лично выстраданной веры, надежды, любви, но и сюжетный благодатный ключ, своеобразное средство психологической орнаментализации стиха, наконец, если угодно, некая дань поэтической моде, когда при сногсшибательной смене социально-мирских вех многие (и не только стихотворцы!) ударились из одной крайности в другую.

Колин не ударился, но, скажу прямо, кое-где шатнулся-таки заметно. Так, можно искренне недоумевать, чем же это непотребным навлёк его едкое презрение и не угодил ему творец песен, ставших истинно народными («Катюша», «Враги сожгли родную хату», «Огонёк», «Снова замерло всё до рассвeтa»), лауреат Сталинских премий, Герой Социалистического Труда, мастер теории и практики стихосложения, вдумчивый наставник, воспитавший достойную литературную смену, — Михаил Васильевич Исаковский?

И где, в каких, краях, нашёл Колин такую учительницу: дуру, которая — Колин: «скрывала от меня, что есть Эразм». Надо полагать, Роттердамcкий, великий гуманист эпохи Возрождения, филолог, писатель, автор сатиры «Похвала Глупости», высмеивавшей невежество, циничность, тщеславие, лицемерие, прежде всего, духовенства и современной ему «номенклатуры». Мало того, эта же учительница, упорно навязывая Колину Демьяна Бедного, вот какая нехорошая: «прятала Боккаччо и свято ненавидела Рабле» (с. 37-38). Сей опус поименован Колиным «Соцреализм». Но причём здесь Марина Цветаева, чьих стихов автор, — его глагол — «напился» до такой степени, что у его недотёпистой педагогини задрожали «слёзы на ресницах длинных»? Короче, всё это явно тянет на самопародию.

Ещё более мржно удивляться программному «Завещанию» поэта, в коем прокламировано буквально следующее:

«По мне пусть литургию служит / храм, / А вы пишите так на камне чистом чистом:/ «Сей муж свой крест пронёс по жизни / сам, / И, слава Богу, не был / коммунистом» (с. 168).

Да, в дружно всеми распроклятое прошлое нас уже никак и ничем не затащишь. Но надо же было нашему автору так озлобиться на РКП(б) — ВКП(б).

— КПСС, на всё мировое коммунистическое и рабочее движение, чтобы просить своих «друзей весёлых» обозначить сие явно не христианского колера чувство агрессивной неприязни «на камне чистом».

Между тем общеизвестно: далеко не вcё было в нашем советском гадко и скверно. И не все коммунисты, комсомольцы, а также члены профсоюзов и добровольных обществ были пропащими людьми, и поныне достойными глобальной анафемы.

Впрочем, на сей счёт — слово самому Колину.

«Отец мой пришёл в лейтенанты / Из древних крестьянских корней. / На фронте он ставил на карту / Судьбу родословной моей… / Я очень к нему был привязан / И рядом с ним шёл до конца. / Сегодня я просто обязан / И жить, и любить за отца», — с законной гордостью за своего родителя сообщает поэт (с. 65). Но автор намеренно лукавит, будто бы забывая, что для того, чтобы на фронте «пpuйmu в лейтенанты», надо было непременно быть или же коммунистом, или же хотя бы комсомольцем. Беспартийный человек в офицерском корпусе Красной (а затем и Советской) Армии был явлением крайне редким.

В иных стихотворениях Колина преобладает его настойчивое стремление эпатировать публику любыми средствами. В том числе и ненормативной лексикой (с. 51, 61, 67, 82, 92, 94, 96 и др.) Право, очень и очень мало в том оригинального. Здесь Колин припоздал на целое десятилетие, которое широко и повсюду открыло ей скрипучие ворота. О книгах нынешних маразматиков от беллетристики, киношном телеэфире, пытливых исследованиях сексуально озабоченных филологов и филологинь, об изданиях типа «газеты прямого действия» под названием «Лимонка», «словарях современного жаргона», «жаргон энциклопедиях сексуальных тусовок», других «глоссариях» русской (английской, североамериканской и проч.) площадной брани говорить не приходится. Но выдаваемый у нас за атавизмы языческих верований грязный мат — а чистого в природе не существует — едва ли в новорождённой книге Колина, как косноязычно утверждает аннотация, «не портит (!), а усиливает (?!) художественные образы».

Ничего агрессивно-липкие жаргоны и матерная ругань не усиливают. Книжная похабель в любом случае остаётся похабелью, безошибочным индикатором духовного убожества, пещерной ограниченности, деградации и распада личности. К счастью для Колина, он умеет прекрасно обходитъся и без сборно-подзаборного непотребного допинга. Его финальное заклинание звучит не без душевного надрыва, зато предельно искренне: «Полюби меня, Родина, разного, / Незаслуженного полюби. / Безнадёжно запойного, грязного / Отогрей у себя на груди. / Без рубля и без грошика медного / За моей непутёвой душой, / Полюби меня, Родина, бедного - /Я и бедный тебе не чужой» (с. 169).

Вполне можно было бы сравнить лучшие стихи Колина со стихами Есенина, Цветаевой, Рубцова и даже Исаковского. Можно, да, пожалуй, не надо. Ибо Колин в любом случае остаётся самим собой. И — никем больше.

Так пожелаем же ему уверенней придерживать своего буйного Пегаса в узде и вместе с ним не сбиваться с трудной и непростой, но счастливой дороги к Храму.