Письма Сибирским казакам (IV-VIII глава)

И час пробил!

В мглистый от зноя июньский день лета тысяча девятьсот сорок первого года снова тревожно и грозно запели над страной походные сигналы горнистов. Отечество призвало народы Советской страны под боевые свои знамена. Родина бросила клич:
— К оружию!

И, как один, готовые к смерти и к бессмертной славе, поднялись вместе со всем великим советским народом на защиту родимой отчизны линейные сибирские казаки. И по-новому ярко озарились картины боевого прошлого этого мужественного и бесстрашного народа, прадеды, деды, отцы и сыны которого ни разу не запятнали боевых знамен чести и славы русского оружия.

Казаки Сибири, издревле свыкшиеся с суровой походной жизнью, с малых лет приученные ко всем невзгодам и лишениям войны, никогда еще не страшились ни врага, ни бога, ни чорта. Сибирский казак всегда и во все времена прежде всего был воином, а затем уже — хозяином нехитрого своего двора, отцом семьи, женихом, мужем. Ничто личное никогда не заслоняло, не заслоняет и не заслонит в казачьих сынах Сибири великого чувства патриотизма: ни родительский кров, ни жена, ни дети, ни любимая. И как бы ни было близко и дорого все это отзывчивому казачьему сердцу, но если пробил час боевой тревоги, если пала на Родину черная тень врага, — в мгновение ока будет оседлан трогательно любимый строевой конь. И подтянутый, бравый, на глазах помолодевший всадник вихрем помчится от родимых ворот туда, на пронзительный зов полковой трубы, к взмывшим над кавалерией боевым знаменам…

Так было всегда.

Так было и 22 июня, когда каждый из нас с предель­ной силой и ясностью ощутил и увидел все величие нашей державы, всю неповторимую прелесть, строгость и чистоту материнского ее облика, чище, прекраснее и возвышеннее которого не было, нет и не будет ничего на свете для нас, людей русских!

И никто из нас не осудил матерей, украдкой осенявших крестным знаменем обнаженные головы готовых к новым походам и битвам воинов. Никто не кощунствовал над жаркими молитвенными словами старых казачек, благословлявших, как в старину, своих сыновей на смертный бой с коварным и древним врагом России.

Свято чтут сибирские казаки вековые обряды клятвы в верности русскому оружию, которую дают они в грозный для родины час над седыми могилами своих предков. И, как присяге, верны они этой клятве на поле брани, храбро сражаясь под знаменами отечества за свою отчизну, за родимые станицы и степи, за благосло­вивший их на битву с врагами отчий край.

Навсегда запомнится знойный и ветреный июльский день, когда провожали сибирские станицы на Запад полки своих казаков. Пройдут годы. Но никогда не поблекнут в памяти станичников воспоминания об этом тревожно ярком воскресном полдне, когда кони, зачуяв дорогу, глухо били о земь копытами и стремена звенели на горячем азиатском ветру. Суровые, строгие, волевые стояли развернутым фронтом сибирские казаки вокруг братской могилы жертв революции на просторной площади древней нашей станицы.

Много видела на своем веку боевых знамен готовых к далеким походам и битвам казачьих полков эта открытая всем ветрам станичная площадь! За столетие привыкшая и к рокоту кованных конских копыт, и к тревожному грохоту барабанов, и к горячим материнским слезам, и к величественным и грозным воинским песням, — впервые в истории была теперь эта площадь свидетельницей великого народного гнева и огненной ненависти старожилов степных сибирских станиц против трижды проклятого во всех казачьих сказаниях и песнях германца.

И вот снова гудела она, эта площадь, от дробного гула конских копыт. И строевые кони, грызя мундштуки, нетерпеливо танцовали под всадниками.

И снова здесь пролиты были слезы. Жаркие, чистые материнские слезы. Но не признаком слабости или малодушия служили они в этот час, а источником мужества и решимости для сыновей, вставших в походные стремена.

Я видел старую казачку Варвару Федоровну Старкову, провожавшую на фронт в этот день четырех своих сыновей. Маленькая, как подросток, в старинной — темных тонов — кашемировой шали, стояла она в кругу рослых своих богатырей, поспешно крестя каждого из них и полушопотом повторяя при этом напутственном благословлении:

— Будьте, ребята, только настоящими казаками! Будьте казаками!

А старый казак Сергей Яковлевич Родионов по-родительски сурово и строго-настрого наказывал сыну Мите:

— Только не трусь, слышь, на поле брани. Только не страми в бою с немцем сибирской нашей породы!

Шел митинг.

И когда секретарь районного комитета партии объявил о том, что сейчас будет говорить старый георгиевский кавалер, участник знаменитого Брусиловского прорыва германского фронта в первую мировую войну, — шпалеры войск и тысячные толпы провожающих, казалось, на мгновение затаили дыхание. И такая напряженная тишина замкнулась над переполненной народом площадью, что можно было услышать стук собственного сердца. Но тишина эта длилась именно не больше мгновения.

Когда же над трибуной показалась прямая и рослая фигура седого, как лунь, старика, — станичники, узнав в нем ночного колхозного сторожа Евсеича, встретили его взрывом шквальных рукоплесканий, а стоявшие в строю казаки грянули старому георгиевскому кавалеру стремительное, как вихрь, троекратное «ура».

Серебряный от седин, в лихо заломленной набекрень выцветшей казачьей фуражке, старик стоял на трибуне прямо и неподвижно — руки по швам — как в строю. Молча, с достоинством выжидая, пока стихнет внезапно обрушившийся на него ураган восторженных приветствии, пристально смотрел он не по-старчески ясными и полными слез глазами туда, в подернутую сиреневой дымкой заозерную даль. Горячий полуден­ный ветер июля трепетно бился в тяжелой, как знамя, роскошной его бороде.

Наконец, когда в дальних кварталах станицы замер последний отклик гулкого эха и напряженная тишина снова замкнулась над площадью, старик, глубоко вздохнув, внимательно огляделся кругом и приготовился к своей напутственной речи. Однако он тотчас же забыл, о чем хотел говорить, и только после большой заминки, наконец, молвил глухим, дрогнув­шим от волнения голосом:

— Казаки! Одностанишники! Разрешите… Вот когда вы «ура» закричали, у меня аж в горле все пересохло. Слеза меня, станишники, душить начала. Ну, я окреп духом. Спас бог. Сдержался… И кровь во мне, как перед рукопашной атакой, ребята, взыграла. И мне стало ясно, што это не мне, а всему нашему Сибирскому казачьему войску «ура»-то вы грянули. А войско наше стоит того. И я так думаю, што придет такой час, когда сам товарищ Сталин всем нам, ребята, «ура» кликнет. Верую я в такой час, ребята. Сердцем чую, не подведут в боях Сталина сибирские казаки!

И вновь голос его потонул в новом взрыве горячих рукоплесканий, в новом прибое «ура», словно вставшей на дыбы и ходуном заходившей площади.

— Казаки! Сибиряки! Братцы! — протрубил вдруг лихо и молодо голос его под гулом приветственных возгласов и рукоплесканий. И тотчас же, настежь распахнув полы ветхого своего бешмета, он рывком обнажил перед всеми грудь, блеснувшую с озорством и удалью на солнце тремя георгиевскими крестами.

— Вот видите! — проговорил он твердым, чуждымсмущения и ложной скромности голосом. — Вот они. Три их имею! Один — за битву в армейском корпусе сибиряков под Вафангоу. Два — за лихую рубку немчуры в доблестной армии их высокопревосходительства покойного генерала Брусилова… И вот, скажу теперь миру, не хвастаясь. Не зря я полный бант кавалера на грудь одел. За святое дело, ребята, одел. За верную службу России одел! И мне, старому казаку, стыдиться сих знаков отличия в такой час нечего. И я хоть сейчас, станишники, в таком виде перед самим нашим Сталиным предстану, и боевую грудь русского воина ему покажу, и словесную похвалу ишо могу получить от вождя за такое дело!

Старика было снова прервали взрывы новых рукоплесканий. Но он, клятвенно подняв над головой руку, крикнул:

— Не давать пощады немецкой орде — таков мой приказ вам, ребята! Насмерть драться с врагами земли нашей Русской. И так воевать, станишники, штобы сам товарищ Сталин прославил сибирские полки на всю Россию!

Я помню облако оранжевой от заката пыли. Взбитая копытами мгновенно пришедшей в движение конницы, пыль поднялась над кровлями станицы и поплыла, колыхаясь, над головами всадников, над багровыми крыльями знамен.

В час, когда отзвучали слова клятвы и ненависти старого георгиевского кавалера, с предельной просто­той, силой и яркостью выразившего в своей речи все мысли и чаяния сибирских казаков, — прогремел трубный голос команды, и всадники стали стреми­тельно разворачиваться на марш.

В 18.00 казаки Горькой линии начали свой великий поход на Запад. И лавина провожающих хлынула вслед за вставшими в походные стремена сынами, проводив их, по традиции, далеко за станицу, в родимую, овеянную поэзией народных преданий, обильно политую потом и кровью предков степь.

Сибиряки уходили на Запад по древней дороге верности и чести. И по-новому звучали теперь слова походной песни наших станиц:

— Закрой, казак, часы стальные:
На циферблате — ровно пять.
Заржали кони строевые,
Поход почуявши опять.
В стремена — ноги! Сабли — к бою!
Трубит труба: «Пора! Пора!»
Уж, точно в море в час прибоя,
Гремит над площадью «ура».
Казачьи сборы невелики:
Команда подана — в строю.
И заблестят на солнце пики —
Подружки верные в бою!
И запорхают шашки-птахи, —
Рука казачья горяча.
Заломим на виски папахи,
Чтобы ловчей рубить сплеча!
Нам не впервые в час тревоги
На клич отчизны дорогой
Лететь по воинской дороге
На жаркий бой, на смертный бой,
Из-под Урала горной кручи
До берегов Иртыш-реки
На вражьи орды туча-тучей
Поднимутся сибиряки!
Шуми же, знамя боевое,
Над правнуками Ермака.
Перед врагом на поле боя
Не дрогнет верная рука!

А полгода спустя встретились мы в позиционных землянках Северо-Западного фронта. И не было в нашей жизни волнующей, теплее и ярче этих встреч под фронтовым северным небом. За многие тысячи километров, через всю огромную нашу страну, бережно донесли мы до вас теплое дыхание далеких станиц Сибири с неповторимым и милым сердцу нашему запахом родимых степных просторов, с горьким ароматом неприхотливых цветов их и трав…

И в суровых мужских объятиях, которыми обменивались мы с вами при встрече, таилось то великое чувство кровного братства, любви и дружбы, узами которого прочно связываются при рождении сибирские казаки. Недаром железные законы взаимной выручки в мирном быту и на поле битвы были усваиваемы поколениями сибиряков чуть ли не с колыбели. И только трус и предатель, только жалкий изменник родины, позорно бежавший с поля боя под черные знамена врага, — только такой выродок навеки лишался теплого отклика и участия широкой, настежь распахнутой души сибиряка. Вот почему по неписанным законам наших степных станиц такого изменника может убить каждый при первой же встрече, если под рукою окажется эфес мстительного казачьего клинка.

Н-ское соединение сибиряков, вступив с марша в ожесточенные бои с противником на подступах к Ленинграду, долгие месяцы держало фронт протяже­нием около двухсот километров. Живо сбив былую спесь с наглых и не в меру самоуверенных фрицев, сибиряки не только остановили осатаневшие орды врага, но и нанесли им тяжелое поражение. И зверь, заклейменный тавром сатанинской свастики, истекая черной дьявольской кровью, глубоко зарылся от сибирских сабель и пуль в негостеприимную для недругов российскую землю.

Плечом в плечо с братьями по оружию с честью прошли сибирские казаки первое боевое крещение. В битвах за неприступные твердыни города Ленина, в разгроме германских армий под Москвой, в кровопролитных сражениях на улицах Сталинграда, — везде и всюду, где бы ни сражались с оружием в руках доблестные сыны Сибири, они навсегда упрочили за собой боевую славу достойных потомков Ермака. И с предельной силой и яркостью сказался в их подвигах тот цельный и крупный характер, которым отличается волевой наш, мужественный, стойкий и храбрый сибирский народ.

Командующий армией сказал нам о наших сородичах:

— Львы — не ребята!

Немцы то и дело бормочут:

— Сибирские стрелки! Сибирские стрелки!

Слава богу, они назубок запомнили это суровое и грозное имя! Ну, что ж! О бесстрашных казаках и солдатах Сибири, имевших высокую честь сражаться в доблестной армии генерала Брусилова, наголову разбившей немцев в Восточной Пруссии в 1916 году, они не могли забыть в течение четверти века. Недаром же в начале 1941 года один из представителей военного министерства фашистской Германии, выступая на пресс-конференции в Берлине, вынужден был признать, что наступление Брусилова «создало для немецкой армии смертельную опасность на Восточном фронте». Крепко запомнили фрицы удары сибирских штыков и сабель времен первой мировой войны. Но еще крепче запомнят они «сибирских стрелков» времен Великой Отечественной войны советского народа с ордами белобрысых поработителей, чувство ненависти к которым не знает в нашем народе ни предела, ни измерений, ни границ.

Никогда прежде не говорили мы со станичниками так много, с такой душевной теплотой и сердечнос­тью о нашей родине, как в дни незабываемых фронто­вых встреч.

По ночам, озаряемым холодным и мертвым сиянием вражеских ракет, когда временами от орудийного грохота ходуном ходила вокруг нас родная наша земля — в такие минуты все наши мысли, все наши думы и чаяния были связаны со светлым именем нашей отчизны — с любимой и верной, близкой и дорогой.

И когда, в час недолгих боевых передышек, нырнувший в блиндаж боец, не снимая с груди автомата и не освобождаясь от засунутых за пояс противотанковых гранат, тотчас же брался за гармошку и решительно, по-сибирски, разворачивал перед нами малиновые ее меха, — мы хором на лету подхватывали стремительно вспорхнувшую с его веселых губ знакомую песню и высоко, как знамя, поднимали ее над передовой. И с изумительной волнующей силой звучали в землянке заученные нами с детства слова:

Ревела буря.
Дождь шумел,
Во мраке молнии блистали.
И беспрерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали.

Прислонившись к бревенчатым стенам укрытия, устало полусмежив воспаленные, приученные к бессонным ночам глаза, хорошо пели земляки в такие минуты о боевых подвигах наших предков. И тогда в сознании каждого из нас поднималась на крыльях этой неувядаемой песни великая наша держава. И мы слышали ритмичные удары полнокровного ее пульса. Мы ощущали материнское дыхание ее. И теплей и светлей становилось в нашей землянке — в этой маленькой крепости огромной страны.

Но вот отзывчивые клавиши гармони задумчиво заперекликались в трогательной и милой мелодии песенки о синем платочке. И перед глазами каждого из нас неясно выступал из полумглы блиндажа любимый облик. И за теплом ласковых девичьих рук, которое ощущали мы, слушая эту песенку, за образом, овеянным дымкой сокровенных воспоминаний, воскрешались в памяти родимые просторы степных сибирских равнин.

Клавиши гармони задумчиво вспоминали о синем платочке. И одному, может быть виделся в эту минуту старый ветряк на пригорке, под крыльями которого играл он в бабки в детстве и целовался с любимой девушкой в юности. Другому мерещилась цепь жемчужных озер, как море меняющих свою окраску утром, в полдень и вечером. И все это было живым, реальным, почти физически ощутимым воплощением понятия о родине, за чистоту, неприкосновенность и святость которой с невиданным ожесточением и стойкостью дерутся на поле битвы советские люди и в частности сибиряки.

Души не чает в песенке о синем платочке наш одностаничник — пулеметчик Сережа Ваганов; он мастерски играет ее на баяне и хорошо, с душой, напевает в минуты боевых передышек простые и трогательные слова. И вот рассказывают, что однажды, когда ринувшиеся на наш передний край фрицы помешали Сереже Ваганову доиграть и допеть эту песенку в землянке, он допел ее на огневом рубеже. Случилось, что вклинившиеся в нашу оборону немцы отрезали пулеметный расчет Сережи Ваганова от его боевых товарищей, и он, оставшись один, продол­жал яростно поливать свинцовым огнем осатанело лезущих на него фашистов. Взвод немецких автоматчиков, окружив отважного пулеметчика, намеревался, видимо, взять его живьем. И тут, как на грех, вагановский пулемет смолк, захлебнулся. Фрицы, воспользовавшись этой заминкой, но не решаясь однако ещё поднять из-за прикрытий квадратных своих голов, принялись было горланить со всех сторон:

— Рус, сдавайся! Капут. Капут.

— Сию минутку… — вежливо откликнулся пулеметчик, поспешно налаживая внезапно заевший пулемет.

И вдруг немцы явственно услышали в эту минуту слова русской песенки о синем платочке. Ее пел Сережа Ваганов. Торопливо выправляя привычной рукой совсем не кстати заевшую пулеметную ленту, он не то напевал, не то бормотал охрипшим от ярости голосом с такой поспешностью и досадой, словно опасался, как бы не помешали окружившие его немцы допеть ему любимую песенку до конца.

— Эх… нет прежних ночек! Где ж ты, платочек, — Милый, желанный, родной?!

Но вот ожесточенный клекот снова заговорившего вагановского пулемета заглушил охрипший голос Сережи. И уцелевшие фрицы, напоровшись на непроходимую завесу огня и ненависти, откатываясь назад, смятенно и тупо твердили:

— Сибирские стрелки! Сибирские стрелки!

Они знали: здесь им не пройти!